ПИСЬМА

ПЕРЕВОДЧИКА ОСМАНСКИХ ПАДИШАХОВ

ЗУЛЬФИКАРА-АГИ

ЦАРЯМ МИХАИЛУ ФЕДОРОВИЧУ И АЛЕКСЕЮ МИХАЙЛОВИЧУ

ВВОДНЫЕ ЗАМЕЧАНИЯ

Русско-турецкие дипломатические отношения середины XVII столетия до сих в отечественной науке, за редкими исключениями, изучались на основе русскоязычных документов (включая во многом неточные переводы турецких документов, осуществленные Посольским приказом), остается неисследованным протокол посланий как русской, так и турецкой стороны, вне внимания историков оставалась и лексика ключевых протокольных формул. Опубликованная в 1986 г. статья турецкого историка Халила Инальджика о титульном обращении в русско-турецкой и русско-крымской переписке ¹ показала важность изучения этой стороны русско-турецких отношений и стала первой плодотворной попыткой исследования в указанном направлении. Предпринимаемая в данной работе реконструкция наиболее интенсивного канала дипломатической переписки русского и османского правительств в 1640-1656 гг. имеет целью выявление как собственных функционально значимых характеристик письменной дипломатии, так и ее [4] функциональной роли в многомерной ткани взаимных отношений двух государств.

Переписка московского и стамбульского дворов имела ту протокольную специфику, что с османской стороны в переписке с царем участвовал не только глава государства, но и везирь. В 1640-1656 гг. с русским царем переписывался также переводчик Диван-и Хумаюн (высшего совещательного органа империи) ² Зульфикар-ага — явление уникальное в истории мировой дипломатии, но оно, будучи парадоксальным, в необычной форме лишь обнажает глубоко имманентное свойство русско-турецких отношений XVII в. и более раннего времени — их протокольную и процедурную непаритетность. Приблизительно такая же непаритетность наблюдается во взаимоотношениях Руси-России с Крымом (ведение переписки на татарском языке, корреспондентом великого князя и царя выступает не только хан, но и второе и третье лица во властной иерархии юрта, неравноценные формы обращения и приветствия и пр.). В Стамбул из Москвы писали по-русски, но лингвистическая паритетность сопровождалась асимметрией канцелярского и процедурного протоколов, неравенством чина и статуса представителей (с российской стороны в Стамбул отправляли в послах и посланниках стольников, дьяков и дворян ³, с турецкой — в ранге послов и посланников отправляли официальных лиц в чине аги из чаушей или, чаще, чауша. Среди турецких представителей в течение всего XVII в. не было ни одного паши (трехбунчужный паша по своему иерархическому положению приблизительно был [5] равен полковнику из дворян). Статус аги находился в большой зависимости от его должности внутри широчайшего спектра должностных назначений, но уступал статусу паши ⁴. Чауши (судебные дознаватели) внутри империи, помимо профильных обязанностей, исполняли функцию гонцов. Один и тот же чауш мог исполнять обязанности пристава русского посольства в Стамбуле и выехать затем в Москву в ранге посланника ⁵. Неравенство в чинах дипломатических представителей в некоторых случаях дополнялось неравенством статуса самой миссии (когда в ответ на российское посольство в Стамбул из Стамбула отправляли вызывающе непаритетную по своим полномочиям и составу представителей миссию или попросту имитировали миссию, как это было с Мустафой-чаушем в 1649 г.).

В течение XVII в. из Турции в Россию прибыло 11 посольств во главе с послами и посланниками (не считая 3 миссий Фомы Кантакузина ⁶) и 3 гонца (греки) от первых лиц империи (всего 14 миссий, с поездками Фомы — 17), из России в Турцию — 16 посольств во главе с послами и посланниками и 15 миссий гонцов от царя (всего 31 миссия) ⁷. Турецкая сторона неоднократно высылала также нарочных (греков), привозивших письма царю от Зульфикара-аги и (в одном случае) от Фомы Кантакузина. Вторая специфическая традиция сообщения с Москвой у османов заключался в том, что правом отправления гонцов к царю, помимо первых лиц государства, обладали паши (беки и беглербеки) пограничных с Россией провинций и крепостей империи. [6] В России же право отправления дипломатических представителей любого ранга принадлежало только царю (исключение из этого правила было сделано для Б. Хмельницкого в 1654 г.), и все они отправлялись из Москвы. Полномочия гонцов от первых лиц государств различались: турецкие не имели права вести переговоры с официальными лицами в Москве (они были именно гонцами, курьерами), большинство русских гонцов имело право обсуждать вопросы двухсторонних отношений и соответственно многие из них имели гораздо более высокий социальный статус, нежели их турецкие коллеги (жилец, стрелецкий голова, переводчики). Миссии лиц с указанным статусом не номинировались русской стороной, их дипломатический ранг не указывался. Подразумеваемое номинирование (в качестве гонца) позволяло Посольскому приказу в первой половине XVII в. придерживаться приблизительного паритета с Баб-и Али (Баб-и Али («Высокие {«Великие»} Врата») — резиденция великого везиря в Стамбуле, в переносном значении — правительство Османской империи) по показателю уровня миссий, хотя и здесь приказ уступал Баб-и Али: визиты русских гонцов имели своими протокольными оппозициями визиты нарочных-греков (в силу исключительной редкости миссий стамбульских гонцов).

Во второй половине XVII в. неноминирование гонцов Посольским приказом уже не обеспечивало приблизительного формального паритета в миссиях этого уровня из-за полного прекращения посылки гонцов из Стамбула и [7] схождения на нет миссий нарочных. Приближавшиеся по своим полномочиям к посланникам стрелецкий голова Василий Тяпкин (1664, 1666) и толмач Василий Даудов (1668) выезжали в Стамбул без дипломатического ранга только в силу избытка односторонних номинированных миссий русских послов и посланников и стремления Посольского приказа хоть как-то компенсировать асимметричность представительских связей с застывшим в своем величии соседом ⁸. С турецкой стороны лица с социальным статусом, равным русским жильцу, стрелецкому голове или переводчику, приезжали в Россию в качестве послов и посланников.

Наиболее интенсивно две страны обменивались посольствами в 1622-1649 гг. После 1649 г. обмен прекратился. Миссии толмача Даниила Конанова 1660 г., стряпчего Василия Тяпкина 1666 г. ⁹, стольника А. Нестерова и дьяка И. Вахромеева 1667 г. ¹⁰, толмача В. Даудова 1668 г. ¹¹, жильца А. Поросукова и подьячего Г. Долгово 1669 г. ¹², толмача В. Даудова и Н. Венюкова 1672 г. ¹³, стольника А. Поросукова и подьячего Ф. Старкова 1677 г., дворянина В. Даудова и подьячего Ф. Агаркова 1678 г., окольничего И. Чирикова (умершего в дороге) и дьяка П. Возницына 1681 г., думного советника Е. Украинцева и дьяка И. Чередьева (умершего в дороге) 1699 г. (1700 г.) ¹⁴ остались без ответа (10 миссий). То есть в течение всей второй половины XVII в. из Турции в Россию не было ни одного посольства и ни одного гонца ¹⁵. Послания падишахов и везирей начиная с визита В. Тяпкина пересылались в Москву с российскими представителями. [8] Всего в течение столетия остались без ответа 15 миссий из России ¹⁶.

Обмен посольствами строился не по встречному принципу (как с Крымским юртом, когда ежегодными посольствами обменивались на границе, и что предлагал еще Василий III ¹⁷), а ответному (когда посольская миссия одной стороны отвечала визиту посольства другой стороны). При осложнении отношений посольство оставалось без ответа, что в 1650-1700 гг. переросло, как видим, в тотальное игнорирование принципа взаимности обменов со стороны Баб-и Али. При сравнительно незначительном и недолгом осложнении отношений та или иная сторона задерживала у себя дипломатическую миссию противоположной стороны. Удерживание чужого посольства могло предшествовать прекращению отправления своих посольств, как это было с миссией С. Телепнева и А. Кузовлева в Стамбуле в 1645-1649 гг.

При приблизительном равенстве условий размещения, расходов на содержание посольств ¹⁸ и вещественной стороны награждений дипломатических представителей обеих стран в первой половине и середине XVII в. российских послов, посланников и гонцов в большинстве случаев османская администрация принимала по правилам обхождения, не паритетным нормам приема дипломатических представителей противоположной стороны в Москве, хотя чин и ранг османских уполномоченных уступал чину и рангу российских (ключевой фактор непаритетности). В наиболее отчетливой форме дискриминация российских представителей турецкой стороной [9] находила выражение в следующих протокольных актах: умышленной задержке миссии во дворе перед дворцом султана непосредственно перед аудиенцией у указанного лица ¹⁹; приеме даров, предназначенных падишаху или везирю, через третьих лиц в отсутствие падишаха и везиря ²⁰; приеме грамот, адресованных падишаху, третьими лицами накануне аудиенции у падишаха, а не в ходе аудиенции ²¹; отсутствии уполномоченных официальных лиц принимающей стороны в палате для переговоров в момент вхождения российской делегации и ожидании российской стороной представителя противоположной стороны ²²; отказе падишаха выслушивать речи послов и посланников в ходе аудиенции в полном объеме ²³; абсолютном молчании падишаха и отсутствии с его стороны вопросов о здоровье соседствующего государя ²⁴; возложении халатов и кафтанов на членов посольства перед аудиенцией, а не в конце ее (русские дипломаты, таким образом, были вынуждены репрезентовать себя и своего монарха в чужом обличье) ²⁵; неравноценности стоимости посольских даров ²⁶; имитации даров от султана (Фомой Кантакузиным) ²⁷; имитации переговоров у великого везиря, в частности, посредством расспросов послов и посланников о предметах, не имеющих никакого отношения к цели их визита. (Последняя форма дискриминации могла практиковаться лишь при невольном содействии самих посланников царя, послушно отвечавших на бесконечный ряд вопросов любопытствующего везиря — об охоте на моржей, на соболей и белок, добыче соли, северном море-океане, [10] величине Сибири и пр.) ²⁸. В неловкой зависимости от асимметримиого протокола турок находились и первые лица московского двора, вынужденные принимать в дар от султана кафтаны ²⁹ и корону ³⁰, писать безответные письма ³¹ и отправлять султану многократно большие в сравнении с полученными от него дары.

Репрезентативное доминирование Османской империи во взаимоотношениях с Россией, все более обретающей черты империи, было обусловлено, помимо собственно протокольной традиции, сильнейшей ордынской наследственностью во взаимоотношениях России с вассалом османов — Крымским юртом, которому Россия продолжала выплачивать дань и нормы взаимоотношений с которым продолжали оставаться непаритетными. Третья причина — неравенство влияния двух стран на развитие цивилизации и ход событий и процессов как мирового, так и регионального значения. Объединяющая две предшествующие империи (халифат и Византию) и, соответственно, огромную территорию, простирающуюся от Каспийского моря до Гибралтара, от Красного моря до Азовского и Адриатического морей и имеющая высокий уровень урбанистической и аграрной культур, империя османов воспринималась мировым сообществом как влиятельнейший участник мировой экономики и международных политических процессов.

В глазах российской элиты и значительной части российского общества особенное значение в сумме факторов османской гегемонии имело то обстоятельство, что четыре члена христианской мировой пентакратии, четыре православных [11] патриарха, являлись подданными султана (он же и халиф, глава мусульман всего мира) и назначались на свои престолы им же. Из канонических, утвержденных вселенскими соборами глав пяти христианских церквей вне юрисдикции султана находился лишь папа римский. Учреждение патриаршества в России в 1589 г. имело одним из своих важнейших смыслов сокращение прерогатив османского падишаха в православном мире (хотя для осуществления и этого акта потребовалось согласие падишаха) ³². Императорские прерогативы султана в конфессиональной сфере были лишь частью его прерогатив и имиджа как владетеля византийского наследия ³³. Что также осознавалось российской элитой и подпитывало как ее ревность, так и ощущение иерархического превосходства Дома османов (Али Осман) ³⁴. [12]

СОДЕРЖАНИЕ ПИСЕМ ЗУЛЬФИКАРА-АГИ

Переписка Зульфикара-аги с российскими самодержцами приходится на очень сложный период в развитии русско-османских отношений и является, быть может, ярчайшей составляющей дипломатической стороны этих отношений и ярчайшим индикатором их исключительного своеобразия. Начало переписки приходится на третий год «азовского сидения» донских казаков, первого серьезного конфликта Османской империи и России в XVII в., и первые месяцы правления султана Ибрагима (1640-1648 гг). Возвращение Азова османам могло стать началом новой полосы дружественных отношений между двумя странами, но не стало. Помимо явного нежелания русской стороны отдавать Азов и затянувшихся однообразных переговоров по этому поводу, последовавшее ужесточение диалога со стороны Асетане-и Сагадат было предопределено отсутствием мирного соглашения по поводу прекращения азовского конфликта и усилением крымских набегов на южные окраины России с 1645 г. ³⁵.

Публикуемые первые три письма Зульфикара-аги, в значительной мере сходные друг с [13] другом по содержанию, извещают царя Михаила Федоровича о смерти султана Мурада IV, восшествии на османский престол Ибрагима и напоминают российской стороне о необходимости скорейшего разрешения азовской проблемы. Необходимость посылки второго письма вслед за первым, не датированным, была обусловлена арестом ранее высланных нарочных Петра Янова и Петра Мануйлова польско-литовскими властями на территории Украины в г. Нежине. Не дождавшись ответа и на второе письмо, Зульфикар-ага в апреле вновь посылает нарочного в Москву. Первое письмо, несмотря на арест нарочных, поступило в Москву 20 декабря 1640 г. (доставил грек Юрий Степанов), второе — 20 января 1641 г.) Мало отличавшиеся по содержанию два письма Зульфикара различались по своему процедурному значению: первое из них шло в эскорте официальных посланий султана Ибрагима и великого везиря Мустафы-паши, второе — само по себе. Ответы Посольского приказа в Стамбул последовали в обратном поступлению писем порядке: вначале приказ (от имени царя) ответил на второе письмо Зульфикара, затем, спустя длительное время, царь ответил на первое письмо Зульфикара, и тогда же (вместе с патриархом) на послания султана и везиря. В ответе на первое письмо, отправленном с греком Антоном Константиновым в конце февраля, приказ скрыл от турецкой стороны факт получения писем, отправленных с Петром Яновым и Петром Мануйловым, и благодаря этому избежал необходимости отвечать на предложение турецкой стороны выслать в Стамбул посла для [14] поздравления султана и возобновления полноценных мирных отношений. Очевидно, что московский двор отложил официальный ответ и официальное поздравление султану Ибрагиму до более удобного для себя срока, нежели январь или февраль 1641 г. Более чем вероятно, что эта интрига была связана с ожиданием решения сейма Речи Посполитой, назначенного на апрель 1641 г., по вопросу о союзе польско-литовской республики с Османской империей. Ранее, в мае 1640 г., Речь Посполитая уже подтвердила свои обязательства по мирным договорам с империей и даже согласилась с требованием османской стороны не помогать России в ходе предстоящих боевых действий османов под Азовом ³⁶, но в Москве, куда в феврале 1641 г. поступила королевская грамота с извещением о готовящемся походе османов под Азов (красноречивый антиосманский жест Владислава), допускали возможность нейтрализации проосманских настроений на сейме. Эти ожидания, получившие отражение и во втором письме аги ³⁷, не оправдались, и московскому двору пришлось отвечать на декабрьские письма, которые будто бы «дошли после отпуску греченина Онтона Костентинова» ³⁸.

На самом деле после отъезда А. Константинова и состоявшегося позже отправления Богдана Лыкова (Переводчик «Космографии» с лат., второй переводчик — Иван Дорн) и Афанасия Букалова (Из «сыновей боярских», толмач, искатель приключений, см. о нем ниже) царь получил [15] третье письмо Зульфикара, в котором мотивы двух предыдущих писем были дополнены извещением о высылке морских и сухопутных войск под Азов, предложением отправить гонцов к командующим войсками и личным, от Зульфикара, выговором за проволочки с реставрацией дружбы: «...Государю моему, Ево величеству, про Вашу крепкую дружбу всегда объявляю, и Вашей бы благодати в том во всем крепко верить и в стыд меня не ввесть и к сей бы стороне дружбу свою обьявити».

В грамоте, отправленной с Б. Лыковым и А. Букаловым, царь и патриарх поздравили падишаха с восшествием на престол, но отпуск посольства для очного и подобающего по протоколу поздравления был объявлен невозможным из-за опасности проезда через взятый «ворами» Азов и через Крым, где убили русского посла Ивана Бегичева и турецких Ахмет-агу и Ахмета-чауша (в 1624 г.). Истинная причина отсрочки отправления посольства заключалась в отсутствии у московского двора ясно осознаваемой перспективы решения азовской проблемы ³⁹. Подмена срока получения декабрьского письма и поздний ответ на него теперь позволили приказу уйти от ответа на третье письмо Зульфикара с его неудобным предложением выслать гонцов, вероятных посредников в переговорах о сдаче Азова, к командующим войсками в Лукоморье и устье Дона.

Не дождавшиеся московских вестников мира османы предприняли мощный по количеству осаждающих и огневой интенсивности, но плохо организованный штурм азовской крепости. [16] Последовавшее поражение турецких вооруженных сил от нерегулярного и значительно уступающего туркам по численности войска казаков заставило османское правительство предпринять решительные меры для подготовки реванша. Параллельно с усилением армии и флота, передислокацией воинских частей султан Ибрагим и Мустафа-паша продолжили дипломатический диалог с московским правительством. Осенью 1641 г. они отпустили из Стамбула миссию Б. Лыкова и А. Букалова, вместе с ними в Москву был отправлен Мегмет-чауш (убитый на Донце запорожцами, по версии российской стороны ⁴⁰). Четвертое публикуемое письмо Зульфикара-аги, доставленное в Москву до приезда Б. Лыкова и А. Букалова, отражает стремление османской стороны решить азовскую проблему на дипломатическом уровне, как бы и не решая ее. Зульфикар-ага ничего не пишет об Азове и казаках и лишь предлагает своему высокому корреспонденту выслать «большое» посольство для подтверждения мира. Вычленение азовской проблемы из разряда проблем двухсторонних отношений формально отвечало неоднократным предшествующим заявлениям российской стороны о внероссийской юрисдикции казаков, но на деле демонстрировало крайнюю решимость Баб-и Али разрубить азовский узел. (Устные и письменные донесения широкого круга осведомителей русского правительства о приготовлениях османов к летней кампании следующего года подчеркивали многозначительность их молчания, адресованного Москве.) Заседания Земского собора 1642 г., созванного специально [17] для рассмотрения вопроса об Азове, начались на следующий день (3 января) после получения письма аги и отписки выезжавших из Стамбула русских гонцов (2 января) ⁴¹.

Возвращение Азова и последовавшее за тем посольство И. Д. Милославского в Стамбул, успеху которого в ощутимой мере способствовал Зульфикар-ага, обусловили потепление отношений между двумя странами, но наступившее было взаимопонимание не получило развития. Причиной очередного отката к вежливой и ни к чему не обязывающей переписке стали нападения крымских татар на территории южных уездов в 1644-1645 гг., предпринятые, вероятно, по инициативе Баб-и Али, готовившейся к войне за Крит и нуждавшейся в гребцах для галер. На протесты российской стороны ответил Зульфикар-ага, который известил царя об отправлении писем крымскому хану и кафинскому паше с указанием на недопустимость конфликтов с северным соседом (письмо 1645 г.).

В 1647 г. России удалось нормализовать отношения с Крымом, но русско-османский диалог продолжал оставаться на одном и том же уровне — плохо скрываемой взаимной отчужденности. На несколько лет в Стамбуле было задержано посольство Степана Телепнева и Алферия Кузовлева, отправленное к османскому двору в начале 1645 г. Важное для Москвы требование выдать самозванца Тимофея Акундинова (1646-1647 гг.) было проигнорировано администрацией султана Ибрагима, не менее важное требование османов переселить донских казаков из низовьев Дона в другое место (1647 г.) было [18] отклонено молодым царем Алексеем Михайловичем, стороны не обменялись посольствами по поводу восшествия на престол Мухаммеда IV (1648 г.), ограничившись взаимными извещениями и миссиями третьестепенного уровня. Прибывший в Москву в 1649 г. посол Мустафа-чауш имел невнятные полномочия и столкнулся с холодным приемом русской стороны. Османский двор, в свою очередь, выразил неудовольствие тем, что с Мустафой-чаушем в Стамбул не прибыл большой посол от царя (письмо Зульфикара-аги И. Д. Милославскому, полученное в январе 1651 г.).

В 1651-1652 гг. в русско-турецких отношениях наблюдается двухлетняя пауза, вызванная переключением османских и российских интересов к национально-освободительному движению на Украине, прямым участником которого выступил Крымский юрт — потенциальный опппонент России в борьбе за влияние на южной «украине» Речи Посполитой. Война крымского и запорожского войск против Речи Посполитой отвечала интересам Русского государства и Османской империи, но предвидение серьезных расхождений в вопросах об адаптации нового государства к интересам соседей и реконструкции всей системы международных отношений в регионе заставляло ту и другую сторону действовать в украинском вопросе самостоятельно.

В значительной мере самостоятельной, независимой как от османов, так и от России, была украинская политика Крымского юрта. Неудачно протекавшая война османов с Венецией, требовавшая чрезвычайной концентрации сил и [19] внимания империи на этом направлении ее внешней политики, послужила дополнительным фактором индефферентного отношения Диван-и Хумаюн (при юном падишахе) к контактам с Россией.

Возобновление контактов произошло в январе-марте «переломного во внешнеполитической истории восточноевропейского региона» (Б. Н. Флоря) 1653 г. ⁴². Тогда Зульфикар-ага написал очередное письмо в Москву. Он известил царя Алексея Михайловича о восшествии на османский престол Мухаммеда IV (спустя четыре года после события) и указал на пожелание падишаха и великого везиря видеть в Стамбуле поздравительное посольство царского величества. Формальность повода к письму и приглашению посольства в этом случае были еще более очевидными, чем в декабрьском письме 1640 г. Подлинная причина написания нового письма заключалась в наступлении нового качества отношений Стамбула с Чигирином (резиденцией Богдана Хмельницкого) в начале 1653 г. ⁴³ и желанием турецкой стороны обеспечить невмешательство России в дела на Украине ввиду декларируемого Б. Хмельницким намерения признать сюзеренитет османов над Украиной ⁴⁴. Отклик Москвы на запоздалый привет из Стамбула был вялым, поскольку здесь тоже получили приглашение Б. Хмельницкого присмотреться к потенциальному территориальному приобретению, размеченному еще первыми Рюриками. (Приглашение было подкреплено выдачей Москве не вовремя приехавшего в гости к гетману «царевича Ивана Шуйского» — Тимофея Акундинова.). [20]

Следующее письмо от Зульфикара получили в ноябре 1654 г. Ко времени написания этого письма (27 июля) османское правительство уже закончило корректировку своего внешнеполитического курса в Северном Причерноморье в связи с переяславским пактом России и Украины. В апреле-мае в Стамбуле прошли переговоры с представителем Речи Посполитой. Падишах и везирь выразили тогда самое искреннее возмущение неправильным поведением Б. Хмельницкого и посягательством московского двора на давнее владение Литвы и Польши. Послу Бегановскому была обещана самая решительная помощь — в первую очередь войсками крымского хана ⁴⁵. Неудачное начало новой военной кампании против Венеции заставило османов воздержаться от проекта привлечения крымских войск к войне именно против запорожцев. Хану Ислам-Гирею III в июне было предписано противостоять донским казакам, разоряющим османские владения. Письмо Зульфикара-аги, написанное уже после смерти Ислам-Гирея, связано именно с этой крайне болезненной тогда для османов проблемой. Описав недавнее жестокое нападение казаков на прибрежное местечко Эрикли (Эрегли), переводчик от имени своего правительства потребовал прекращения подобных «безобразий и непристойностей». Извещение о назначении на крымский престол Мухаммеда-Гирея IV, изложенное в доверительном ключе, должно было смягчить впечатление адресата от жесткого стиля в изложении основной темы. Нападениям казаков было посвящено присланное тогда же письмо аги, адресованное тестю царя [21] боярину И. Д. Милославскому. Жесткость клаузул по поводу казаков здесь усилена формулой: «Мой султан, нельзя принять глупости, которые пишете в других таких случаях». Тема назначения нового хана в нем опущена.

Спустя два года, когда почти вся Украина и Белоруссия оказались под рукой царя Алексея Михайловича, османское правительство впервые в своей переписке с Москвой обратилось к теме русского присутствия на Украине (письмо Зульфикара-аги, отправленное в январе и полученное 1 июня 1656 г.). Удивление и неудовольствие, пережитые первыми лицами Баб-и Али в течение двух лет впечатляющих успехов русско-украинских войск в противоборстве с Речью Посполитой, не получили никакого отражения в письме Зульфикара, оставшись сугубо имплицитным его качеством. Османский двор и переводчик сообщили, что прослышали о победах царского величества и хотели бы получить письменное извещение об этом. Возмущение османов нашло косвенное отражение в словах Зульфикара о поступлении к его сюзерену писем от окрестных государей, «недругов» царя, в которых действия России на Украине осуждаются неописуемым образом: «никако писать такое дело нельзе» (цитата перевода Посольского приказа, оригинал письма найти не удалось. — М. М., С. Ф.). Украинский и другие вопросы турецкая сторона предложила решать путем интенсивных письменных консультаций двух сторон. На деле османский двор, демонстрировавший в письменной дипломатии осторожную солидарность с «окрестными государями», в декабре 1655 г. уже [22] вновь согласился принять Украину под свой сюзеренитет ⁴⁶ и теперь давал понять России свою готовность подвергнуть ревизии ее успехи в регионе. Спустя три месяца после отправления январского письма аги османский двор получил новую, вслед за письмами и обращениями 1655 г., грамоту Б. Хмельницкого с просьбой принять Украину в подданство султана на тех же автономных основаниях, какими располагают Валахия и Молдавия ⁴⁷.

Последнее письмо Зульфикара-аги к царю, написанное в апреле 1656 г., — единственное, в котором содержится прямая просьба турецкого канцеляриста о высылке ему вознаграждения за долговременное посредничество в отношениях двух правительств (в первом своем письме, 1640 г., переводчик просил возместить ему убытки за товар, который он отправил в Москву с Фомой Кантакузиным и который был захвачен донскими казаками). Это единственное письмо аги и в том отношении, что в нем не прочитывается внятная дипломатическая мотивация его возникновения, хотя в политическом разделе письма переводчик заверил царя в том, что у высокого адресата в дальнейшем не будет оснований для жалоб на подданных падишаха, вторгающихся в подвластные царю области, так как из Стамбула отправлены соответствующие предписания крымскому хану, кафинскому беглербеку и азовскому беку. Присутствие сугубо личной просьбы и отсутствие дипломатического смысла в письме заставляют предполагать, что его возникновение было мотивировано личными интересами переводчика. Зульфикару-аге осенью [23] 1656 г. предстояло женить двух сыновей и отдать замуж дочь. Османскому двору в том году предстояло решить столь же непростую государственную задачу: сменить в течение восьми с половиной месяцев в Баб-и Али пять великих везирей, назначить шестого ⁴⁸ и сохранить при этом эффективность управления и центральным аппаратом, и всем огромным государством. Впрочем, приход к власти в конце года Мехмеда Кепрюлю и последовавшая отставка Зульфикара-аги показывают небезупречность кадровой политики и самого Кепрюлю: новый «великий драгоман» Никульче Панайоти ко времени своего назначения уже получал жалованье от австрийского двора, но, в отличие от Зульфикара-аги, интенсивно продавал государственные секреты ⁴⁹. [24]

ПРОТОКОЛ ПИСЕМ ЗУЛЬФИКАРА-АГИ

Адресатами сохранившихся 8 туркоязычных и 3 сохранившихся лишь в переводе на русский язык писем Зульфикара-аги выступают три лица — цари Михаил Федорович, Алексей Михайлович и боярин Илья Данилович Милославский, тесть царя Алексея Михайловича (3 письма). Видовая принадлежность писем Зульфикара-аги к царям не может быть определена однозначно: они совмещают в себе признаки служебного письма и челобитной. В письмах к боярину Милославскому доминируют признаки полуофициального дружественного письма.

Все письма Зульфикара начинаются с краткого богословия «Ни» («Ниа») = «Он», то есть Всевышний (в послании царю Алексею Михайловичу, написанном 16 апреля 1656 г., оно утрачено). В переводах Посольского приказа краткое богословие игнорировалось.

Инскрипция царя в письмах турецкого переводчика близка к интитуляции царских писем к нему и первым лицам османского государства, но в ключевом фрагменте переводчик опускал слово «падишах» и прописывал вместо него [25] «царь» (в форме «даг»), «velikiy gar», «ulu gar», «biek gar» или «ulu han», в фрагменте «великий князь» вместо слова «князь» он прописывал «ulu han», «ulu bek» или «biek knyaz». (В письме 1656 г. «ulu han» прописан перед «biek gar», в письме 1653 г. — перед «даг», в двух других случаях сочетания формантов «даг» и «han» {первое письмо 1640 г., 1654 г.} «даг» прописывался перед «ханом». Можно предполагать, что «улу хан», опережающий «царя», является равноценным «царю» формантом титула и его необязательным эквивалентом, «улу хан», следующий за «царем», замещает «великого князя» ⁵⁰).

До февраля 1653 г. Зульфикар-ага перед «великим царем» использовал преномен «azatli ve sagadatle», то есть «независимый и наделенный счастьем». В термине «azatli» отразилась внешнеполитическая, или суверенная составляющая самодержавного статуса главы Русского государства, но признать его в полной мере адекватным «самодержцу», отразившемуся в одном из писем Зульфикара в форме «samoderjagi», вряд ли возможно. Собственно, смысловым аналогом «самодержца», выраженным в восточной лексике, канцелярия османских падишахов не располагала. Ближайшими к этому форманту статусными эквивалентами были «шавкатпанах» (букв.: «основа могущества») и «алампанах» (букв.: «могущество мира») восточного протокола. Посольский приказ, со своей стороны, также не видел в «azatli» «самодержца» и предпочитал именовать царя в своих переводах «чеснейшим» и — вместе с «sagadatle» — «благочасным». Происшедшая в 1653 г. замена «azatli ve sagadatle» на [26] «Allah inayate ile» — «милостью Аллаха», то есть замещающее прежний преиомен признание источника прерогатив царя в воле Бога, подтверждает недержавный смысл отмененной формулы ⁵¹ .

Самые простые элементы инскрипции — имя и отчество самодержцев — Зульфикар-ага прописывал небезупречно, с искаженным «вич». Вместо «вич» у него во всех письмах — «вик»: Mihaylo Fedorovik, Aleksa Mihaylovik. В посланиях падишахов и везирей встречаются оба варианта конечного суффикса. Послы и посланники в тюркоязычных челобитных на имя царя, поданных во время пребывания в России, писали царское отчество через «вич». Патриарха турецкий канцелярист тоже называл правильно: Filaret Nikitic (Филарет Никитич). Отчество боярина И. Д. Милославского он в двух случаях написал через «вик», в одном — через «вич». И он, конечно, знал из царских писем, что его корреспонденты прописывают себя: Михаил Федорович, Алексей Михайлович, Илья Данилович. Можно предполагать, что в канцелярии османского падишаха существовал некий стандарт на написание имен и отчеств самодержцев чиновниками центральной канцелярии. В имени стандарт предписывал объяснимые с точки зрения турецкой морфологии искажения: Mihaylo, Aleksa. Неизменный «вик» царских отчеств трудно объяснить адаптацией «вич»а к особенностям турецкого языка: оба суффикса в равной степени неудобны (или удобны) для турецкого произношения. (Оба суффикса имеют свои неполные аналогии в тюркских антропонимах (Kulik, Babic, Begic), [27] терминах родства (atalik, bekiс), иных словах (giklavek, isilik, eviс, isleyiс, kekeс, kulic, kinanec kiskec, tinic), ряде заимствований из арабского языка). Уникален опыт образования фамилии (или второго отчества) из имени деда царя: «Aleksa Mihaylo Fedorovik» (письмо И. Д. Милославскому 1656 г.). Здесь Зульфикар-ага, по всей вероятности, попытался на свой лад выстроить насаб (Насаб — перечень имен предков) самодержца (по арабско-тюркскому образцу), но включить в нее известного ему Никиту, отца Филарета Никитича, не решился, ограничив перечень двумя царственными особами и патриархом.

Географический ряд атрибутов инскрипции во всех письмах Зульфикара-аги соответствовал аналогичному фрагменту интитуляции царей в их посланиях падишахам и великим везирям, но не are, — за исключением письма 1654 г., в котором отправитель ограничился указанием «Всеа Русии» — «comla Urusing» и «многих земель» = «cok vilayetlareng». В прочих письмах турецкий переводчик, вопреки интитуляции писем к нему, перечислял все царства, княжества и земли, номинально закрепленные приказом за самодержцами в их письмах главе Османского государства и куратору переводчика великому везирю ⁵², но избегал позиционировать своего высокого корреспондента относительно его владений дифференцированно, то есть не писал его «великим князем Владимирским», «царем Казанским» или «государем Новгорода». Относительно всех своих территорий самодержец выступает в одних [28] случаях как «владетель» — «zabit», в других — как «обладатель и владетель» — «malik ve zabit», в третьих — как «государь» — «hokemdar». Помимо регионов в локусе географических атрибутов, обозначенных Зульфикаром-агой, присутствуют «темная половина Вселенной» — «Nisif al donyaning karangiligi», «Темная сторона» (Север) — «Karangilik» ⁵³ и «Сибирское Сияние» (Северное Сияние) — «Sibir Monavvare». В первом по хронологическому исчислению письме «темная половина Вселенной» находится в особенной комплементарной связке с «великим царем»: «Nisif al donyaning karangiligi var Inci ve Nemcining varsi mileka velikiy car», то есть «великому царю темной половины Вселенной, включая Инчи и Немчи». (Единственный случай позиционирования основной номинации титула в отношении отдельного географического атрибута.) Какие страны подразумеваются под наименованиями «Инджи» и «Немчи», однозначно определить затруднительно. В «Инджи» допустимо видеть «студеную [страну]» (от персидского и турецко-арабского «инджимат» = «замерзание»), но более вероятно его происхождение от «иных», присутствовавших в посланиях царей российских в Стамбул. «Немчи» — прямой противень «государя земли неметцкие» из интитуляции царских посланий. (Например, царская интитуляция в его грамоте 1640 г., адресованной падишаху, заканчивалась словами: «...и иных многих земель, и государь всея полунощныя страны, и сибирские земли повелитель, и государь земли неметцкие» ⁵⁴. Инскрипция нескольких писем Зульфикара завершается формулами [29] «Их Величество» — («Hazratlareneng hozur daulate», «Alie Hazratlare»), «Их высочество» — «Hazratlare», «Vali hazratlare» («Vali» — обозначение должности генерал-губернатора в Османской империи.) В письме 1656 г. прочитываются обе основные формы: «Vali hazratlare» и «Hazratlareneng hozur daulatlare». Инскрипции других писем не содержат формул возвеличивания.

Приветствовал он своих высоких адресатов через «binihaya haer dogalar» — «бесчисленные благодетельные молитвы», «Allah Tagala gomer ve daulatene daimi ziyada iliyup» — «да продлит Аллах Всевышний Их жизнь и царствование», «laek ulan salamlar ve dustliklar» — «подобающие приветствия и дружественные пожелания» и иные аналогичные пожелания.

Начальный протокол писем Зульфикара в двух случаях заканчивался объявлением: «iglam bu dir ki» — «следующее извещение же» и «оsbu maktub bende ki tahrir ulinip kundermekden miradimiz bu dir ki» — «в написанном и отправленном мной письме желание наше следующее». В двух других письмах переход от начального протокола к срединному осуществлен посредством формул «bahda bu canibnyng ahvalenden soal boerilirsa» — «если Вы спросите о житье-бытье на этой стороне», «ahvalemezden soal sarifigiz boerilirsa» — «и если Вы августейше соблаговолите спросить о нашем благополучии», то есть при помощи косвенного объявления. Одно из прямых объявлений («iglam bu dir ki», первое письмо 1640 г.) почти тождественно доминирующей среди прочих формуле объявлений мохаббат-наме крымских ханов середины XVII в., [30] адресованных главе Русского государства («iglam ve inhai hani ul dir ki»).

Срединная область писем Зульфикара либо повторяла аналогичную область официальных посланий падишаха и везиря (в тех случаях, когда письма переводчика и везиря служили эскортом к письму падишаха), либо, если оно было единственным посланием турецкой стороны, содержало предложения и требования дипломатического свойства (например, об удержании донских казаков от нападений на территории Османской империи или турецкие торговые корабли), извещения о различных событиях (например, приездах к османскому падишаху послов иных государей), извещения о распоряжениях падишаха, касающихся российских интересов (например, к крымскому хану — о недопустимости нападений на российские территории). Диспозиция, как правило, сопровождается указанием на ожидаемую благожелательную санкцию падишаха или великого везиря в случае исполнения предложения, исходящего с турецкой стороны. В большинстве случаев и диспозиция, и санкция излагаются без ссылки на волю падишаха или везиря, как бы от имени самого турецкого канцеляриста. Пример из письма 1640 г.: «...Когда упомянутые Петр Янов и Петр Мануйлов прибудут к Вашему величеству, примите их благосклонно и вышлите большого посла к наделенному счастьем и могущественному падишаху султану Ибрагиму-хану, Их величеству, с поздравлением по поводу восшествия на престол, и тогда давняя дружба со стороны Его величества во всех отношениях укрепится и все устремления Ваши [31] получат воплощение». В третьем письме того же года очень важная диспозиция подчеркнуто изложена от имени самого переводчика (образец репрессивного протокола): «А во всем желанье мое то: как Вы, благодатный и благосчастный государь наперед сего писали к сей стороне з греченином с Мануйлом Петровым к величайшему и благодатному блаженные памяти к Мурат-салтанову цареву величеству и к везирю его х каймакаму к Мусе-пашину величеству свои дружелюбительные грамоты, коли, де, ни пойдут государя нашего рати под Азов, и от Вашего благосчастья тем вором, казаком, помочи не будет».

Во всех письмах переводчик заверял своих корреспондентов о готовности служить укреплению дружественных отношений между падишахом и царем. Зульфикар-ага не стеснялся замерять и объявлять высокому корреспонденту степень своего положительного влияния на ход дел между Стамбулом и Москвой. В 1656 г., последнем году переписки, он рискнул заявить себя — посредством прозрачного намека — гарантом «безошибочного» добрососедства двух государей: «И, пребывая в трудах, готов верно служить Вашему величеству до конца жизни, так как знаю: Ваше величество давний доброжелатель Нашего, могущественного падишаха, Их величества, и каждое великое государство, и этой стороны властвующий падишах Наш, Их величество, от ошибок удержатся». Характерно обращение переводчика к царю на «ты», и хотя такое обращение отвечало норме челобитных от подданных царя, оно резко расходилось с нормами Дипломатической переписки и, соответственно, [32] корректировалось Посольским приказом при переводе — через «Вы». Себя же Зульфикар мог позиционировать во множественном статусе: «Надеюсь увидеть милость Вашего величества относительно этой утраты, и Ваше благодеяние не будет мной забыто, хлопоты и старания наши будут направлены на укрепление постоянной дружбы Вашей» (первое письмо 1640 г.).

В заключительной части срединного протокола писем к царям Зульфикар-ага напоминал об отпуске гонца или нарочного из Москвы или желательности ответа на свое письмо. Пожелания отпуска турецкого гонца или отправления российского посла в двух случаях сформулированы директивно: «И вышлите, как велось издавна, в эту сторону к наделенному счастьем падишаху полномочного посла, а крымский хан в знак уважения доставит его из Кафы» (второе письмо 1640 г.), «когда он благополучно придет в ту сторону и перед лицом Вашего величества покажет себя положительно и свою службу выкажет, отправьте его в эту сторону благополучно и дружественно» (письмо 1653 г.). Последнее письмо Зульфикара к царю Алексею Михайловичу заканчивается корректной с точки зрения протокола формулировкой: «И затем более всего в Вашей милости с августейшим Вашим ответом ко мне в эту сторону возвращение ему позволить» (письмо 1656 г.).

Одна из основных формул срединного протокола — номинация посланий царя к падишаху, великому везирю и самому Зульфикару — в оппозиции к которой номинировались послания первых лиц империи и переводчика их [33] канцелярии. Царь, по определению аги, посылал к главе османского государства и великому везирю «паше» — «послание» или (только в одном случае, в письме 1650/1651 гг. к И. Д. Милославскому) «name-i daulat» — «официальное послание» («письмо государственного значения»), Зульфикару — «kagaz» или «kagid» — «бумагу», «baki ferman» — «указ, достойный вечности». Падишах отвечал царю посредством «namе-i humayun» и «nаmе-i sarif» — «августейших посланий», великий везирь излагал свои соображения в «mohabbat-name» — «дружественных посланиях», «посланиях с любовью». (Самоопределение писем аги указывалось выше.) Очевидна асимметрия номинирования обращенных друг к другу корреспонденций первых лиц государств: «посланиям» царя в течение всех 16 лет переписки противостоят «августейшие послания» падишахов и «дружественные послания» великих везирей. (По версии Посольского приказа, стороны обменивались «любительными грамотами», то есть мохаббат-наме ⁵⁵.)

Письма сопровождались датировкой и подписью отправителя, напоминавшей перевернутую пирамиду. На обратной стороне листа оттискивалась личная печать аги. Подпись могла быть короткой («Bende Zulfikar-aga» — «Раб [Божий] Зульфикар-ага») или развернутой («Ulu daulatenge har vachale haer hah Zulfikar efende, tercuman» — «Доброжелательный к Вашему величеству во всех отношениях Зульфикар-эфенди, переводчик». Ключевой формант развернутой подписи «haer hah» («доброжелательный}») встречается в 4 из 8 тюркоязычных писем. [34] Предшествующие имени отправителя определения-преномены развернутой подписи замещают заключительные благопожелания (apprecatio) протокола писем равных по статусу корреспондентов. Формант «Ulu daulatenge» характеризуемых псевдоарргесайо встречается только в письмах к царям. В двух (из трех) писем к И. Д. Милославскому датировке предшествует отдельное от подписи благопожелание: «Пусть жизнь Ваша длится вечно, а счастье не знает границ» (1650/ 1651 гг.), «С благословляющей молитвой за продление Вашей жизни и благоденствия далее вечности, непременно желаю Вам полного счастья» (1654 г.). Под последней строчкой подписи ага прописывал знак, напоминающий букву «мим», наиболее вероятное чтение которой (с учетом контаминации «ти» и «мим»): «tamma» — «завершено».

Преобладающее большинство признаков условного формуляра писем Зульфикара к царям совпадают с признаками служебного письма как османского, так и русского делопроизводства. Мы видим, что отправитель сам классифицирует их как «iglam» — «извещение», «maktub» — «письмо», «gabudiyat паше» — «челобитная» (высокопоставленного лица). Присутствие личной просьбы в ряде писем, заверения о готовности «служить» не только укреплению дружественных отношений между государствами, но и царю сближают письма Зульфикара с обычными челобитными — «istida паше» и «arzuhal» османского делопроизводства. Посольский приказ колебался в определении видовой природы писем Зульфикара: он называл их «грамотами», [35] «челобитными», «письмами» и «листами», хотя по большинству протокольных признаков они тождественны друг другу ⁵⁶.

Объявлявший себя «доброжелательным к царю во всех отношениях» корреспондент, отправитель «извещений» и «писем» не мог оставаться «переводчиком». Используемые им в области конечного протокола номинации «эфенди» (господин) и «ага» поднимали его имидж сравнительно с «tercuman». Однако заявленные в предшествующих областях условного формуляра писем неформальные статусные притязания Зульфикара явно выше репрезентационной планки и этих дефиниций. Обобщение его притязаний в какой-либо емкой и исторически корректной номинации составило бы очень непростую задачу для исследователя, если бы переводчик, эфенди и ага в одном лице не сделал это сам. В первом письме к Милославскому (1650/ 1651 гг.) он называет своим другом самого царя: «...Aleksa Mihaylovik comla Urusing hokemdari dustimizing vilayetlarene» — «...Областям нашего друга, государя Всей России Алексея Михайловича» ⁵⁷. Вполне вероятно, что Зульфикар-ага под «нашим» подразумевал, не столько себя, сколько своего сюзерена и великого везиря. Предположение о репрезентации им самого себя в связке с первыми лицами империи подтверждается прецедентом того же письма, когда он прямо включил самого себя в состав лиц, отправивших предписания крымскому хану и бекам Северного Причерноморья, в качестве третьего лица — после падишаха и везиря: «...Sagadatle padisah hazratlarendan name-i humayun ve emr [36] sarifler ve sagadatle vezir-i agzam hazratlarendan dahi bu canibce yarar maktubler irsal ulinip, kunderdeler. Tanbih bu dir ki» — «...Наделенный счастьем падишах, Их величество, отправил августейшее письмо и августейшие распоряжения, и везирь-азам, Их величество, и в этой стороне пребывающий («bu canibce», то есть сам Зульфикар-ага. — М. М., С. Ф.) письма-ярлыки отправили с таким предупреждением» (о ненападении на российские территории). Понятно, что такой человек считал себя вправе рекомендоваться московскому боярину также в качестве друга: «Вu dusting», буквально «Этот твой друг» (И. Д. Милославскому, 1654 г.). Таким образом, с царями Михаилом Федоровичем и Алексеем Михайловичем переписывался друг царского тестя и боярина, отправлявший строгие предписания крымскому хану вместе с падишахом и везирем, ручавшийся за царя как за дружественного соседа перед падишахом. Он же главный переводчик службы переводчиков канцелярии Диван-и Хумаюн, подчинявшийся реис-уль-куттабу и нишанджи ⁵⁸, которые подчинялись великому везирю, который, в свою очередь, подчинялся падишаху. [37]

ЯЗЫК И СТИЛИСТИКА ПИСЕМ ЗУЛЬФИКАРА

Язык писем Зульфикара исключительно своеобразен. Доминирующая лексика — османская, с характерными для этого языка многочисленными включениями из арабского и персидского и ощутимым влиянием этих двух языков в грамматике. Вместе с тем, в лексической ткани писем Зульфикара дают о себе знать включения из поволжского татарского языка. Среди них фразеосочетания «yarli irenda» — «на благословенной земле Его», «bariskilik ahvale irenda» — «на основе договорных отношений», «bеr dorle» — «одно и то же», «одни и те же», существительные «коп» — «день», «utlin» — «просьба», глаголы «itmak» — «делать», «осуществлять», «bulan» — «пребывавший», «состоявшийся» (наряду с турецким «ulan»), «bulmas» — «не прибудет», «не состоится» (наряду с турецким «ulmas»), «kilerga» — «прийти», «di» — «говорит», «сказал» (наряду с турецким «diu»), прилагательные «hus» «благополучный», «здоровый» (персидского или буртасского происхождения), «yangi» (вместо турецкого «уепе»), наречие «irta» «завтра», союз «iken» «если», [38] частица «gina» «только», «лишь» («Tun yalusinda gina»). Наблюдается употребление древней (кыпчакской) формы отождествления действующих субъектов или обозначения цели действия — через постфикс «дай» «ihsan sarifengday» — «достойное твоего величия», «bozarday» — «чтобы досадить», «imin itmazday» — «не могут быть извинены».

Вероятно, существовали и иные признаки присутствия татарского языка в текстах Зульфикара, плохо различаемые нами, но учитывавшиеся современниками, в частности, переводчиками Посольского приказа, однажды номинировавшими письмо своего коллеги из Стамбула как «татарское» («Перевод с татарского письма, что прислал ко государю... переводчик Зельфукар») ⁵⁹. Татарские включения не могли иметь какой-либо прагматической мотивации. Наиболее вероятная мотивация могла заключаться в стремлении Зульфикара облегчить перевод своих писем в Москве — в силу того, что почти все переводчики с восточных языков были татарами. Но это предположение плохо сочетается с тем обстоятельством, что Посольский приказ не испытывал проблем с переводом сугубо турецких (османских) по языку писем падишахов и везирей, и Зульфикар-ага об этом хорошо знал. Более вероятно предположение, что Зульфикар-ага, знавший также об этнической принадлежности московских переводчиков, мог не опасаться, что татарские включения могут быть не поняты в Москве. И не вылущивал из текста лексику, которую, пожалуй, следует признать для Зульфикара-аги столь же родной, [39] как и для большинства его тюркоязычных коллег на севере ⁶⁰.

В стилистическом отношении письма Зульфикара проще, нежели послания падишахов и везирей, они лишены развернутых богословий, а пышные эпитеты, риторические фразеосочетания, книжные метафоры и гиперболы занимают в них меньшее место, нежели в посланиях первых лиц Османской империи. Тем не менее, письма Зульфикара демонстрируют качественный парадно-канцелярский стиль, характерный для всех уровней переписки служб Диван-и Хумаюн. «Великий и державный падишах наш султан Ибрагим-хан, Их величество, ранее имел счастье воцариться на сияющем престоле своего благоденствующего и почитаемого царства и, как предписывает обычай, направил всем своим друзьям августейшие письма; также Вашему величеству — о дружбе благосчастного и великого, и державного падишаха нашего, Их величества, с друзьями и враждебном отношении к недругам», — в таких эмоционально адекватных событию формулах он излагает ключевое сообщение второго своего письма в Москву. Понять, как выстраивалась стилистика таких сообщений, помогает более позднее извещение Зульфикара-аги о восшествии на престол султана Мухаммеда IV: «Наделенный счастьем и могущественный падишах наш султан Мохаммед-хан, Их величество, сел на наследственный и воплощающий справедливость престол падишахов Дома Османов, кому даны царство и удача, и со всех четырех стран света... прибыли знатные послы с любезными письмами для возобновления дружбы [40] и поздравления и, возобновив дружбу, отбыли в свои страны». Зульфикар-ага избегает повторения текста предыдущего сообщения об аналогичном событии: перед нами образец школы османского делопроизводства, требовавшей литературной отделки официальных текстов и, в частности, многообразия исполнения стандартных сообщений. Все развернутые формулы восхваления Зульфикар-ага адресовал собственным властителям, падишахам и везирям, Российского самодержца он восхвалял в большинстве случаев посредством эпитета «sagadatle», то есть «наделенный счастьем» (буквально: «счастливый»), в одном случае добавил к нему другие, тождественные по смыслу эпитеты: «mobarak hozur ulu daulateng» — «благословенное Ваше величество». Наблюдаются два случая, когда ага именовал царя «Ваше Благоденствие» — «саnab Sagadatlareng» и «Твое Благоденствие» — «Sagadateng». Замечательна в стилистическом дискурсе упомянутая выше новация, привнесенная турецким корреспондентом в перечень географических атрибутов инскрипции самодержца: «Sibir Monavvarena var Inci ve Nemgining vali hazratiare» — «владетельное величество областей Инджи и Немчи, находящихся в Сибирском сиянии» (письмо 1653 г.) ⁶¹. Та или иная степень торжественности, достигаемая в первую очередь разнообразными пиететными формулами, является характерной чертой всех упоминаний первых лиц двух государств в письмах Зульфикара-аги.

В отдельных случаях пиетет, адресованный российскому самодержцу, уступал место [41] жесткой интонации: «Да о безбожных казаках-разбойниках, пребывающих в Азове, высказывали соображение, чтобы им не оказывалось содействия — как с этой, так и с Вашей стороны. Сделайте все возможное в доступных Вам пределах, чтобы привести их в чувство» (второе письмо 1640 г.). Положительная ожидаемая санкция на усмирение казаков излагалась в интонации дружественного примирения: «Поэтому, если будет указ со стороны Вашего величества упомянутым разбойникам и запрет будет достигнут, и если настигнет их возмездие в силу учиненных бесчинств, — затем также последует [Наше] удовлетворение» (письмо 1654 г.). Официально выраженное предполагаемое удовлетворение могло быть дополнено сугубо личными заверениями: «По этой причине будем молиться благословляющей молитвой за продление Вашей жизни и жизни Вашего государства далее вечности» (там же).

Склонность аги к длинным предложениям, с нанизыванием деепричастных оборотов на условный, сугубо формальный стержень, сближает его письма с посланиями крымских ханов и принцев в Москву. К примеру, предложение первого письма 1640 г., начинающееся со слов «Daulat ve ikbal...», насчитывает 82 слова и 481 символ. После него в том же тексте прочитываются три предложения с 59, 86 и 52 словами.

Упоминавшимся выше номинативным и репрезентативным формулам конечного протокола в письмах к И. Д. Милославскому предшествуют благопожелания: «Пусть жизнь Ваша длится вечно, а счастье не знает границ», [42] «Желаю Вам долгой жизни и благоденствия». В письмах к царям на этом месте мы видим просьбу-напоминание об августейшем ответе на послание: «Bakiy ferman sagadatle ulu car, han ve ulu bek hazratlarengde» — «Написание вечного фирмана в воле наделенного счастьем великого царя, хана и великого князя, Их величества». [43]

ПЕРЕВОДЫ ПИСЕМ ЗУЛЬФИКАРА-АГИ НА РУССКИЙ ЯЗЫК, ОСУЩЕСТВЛЕННЫЕ ПОСОЛЬСКИМ ПРИКАЗОМ

Каждое из писем турецкого канцеляриста переводилось на русский язык и после ознакомления с ним дьяка докладывалось (зачитывалось) царю. Время от времени Посольский приказ испытывал затруднения с подбором кадров переводчиков с турецкого языка, но в целом его переводческая служба справлялась со своими обязанностями. В 1620-1650-х гг. с тюркских, персидского и арабского языков переводили Алмамет Алишев, Семен Андреев, Билял Байцын, Уразмамет Башмаков, Прокофий Вражской, Сунчалей Искелев, Михаил Катаев, Сеналей Коротаев, Арслан Кунтумушев, Резеп Кучюмов, Кучюкай Сакаев, Мустафа Тевкелев ⁶², Едигер Шамаев ⁶³ и многие другие. Точное количество переводчиков в середине XVII в. остается неизвестным. В начале века (до 1622 г.), по подсчетам Д. В. Лисейцева, в приказе в разные годы служили переводчиками с восточных языков 12 человек ⁶⁴, в 1665 г., по наблюдению Д. С. Кулмаматова, числилось 7 переводчиков этого профиля ⁶⁵.

Содержательный смысл срединной части писем (сообщения и нарративные позиции, [44] сопровождающиеся формулами диспозиции и санкции) Алмамет Алишев и его коллеги, а также курировавшие их деятельность дьяки стремились передать как можно полнее, хотя и с многочисленными искажениями. Редкий образец сознательного грубого искажения нарративного текста: вместо закрепленного в оригинале письма номинирования падишаха как «пребывающего и намеренного пребывать в давней доброжелательной дружбе с великими и наделенными счастьем исламскими падишахами, Их величествами» приказ записал, подменив исламских падишахов царем, а нарративный характер фрагмента клаузулы пожеланием: «...Потом дай, Господи, с великим и з благосчасным з государем нашим с Его величеством, исконным своим доброхотом, дружба Ваша утвержалась и множилася» (письмо 1653 г.). Наиболее грубое искажение волеизъявления отправителя также оказалось связанным с исламскими падишахами. Зульфикар-ага написал в последнем письме к царю в 1656 г.: «Более всего знайте: наш наделенный счастьем падишах давний доброжелатель и великий друг исламских падишахов, Их величеств; поэтому находящимся в этой стороне областям исламских падишахов нельзя причинять какой-либо вред со стороны Вашего величества». Приказ, видимо, никак не мог согласиться с дружбой между мусульманскими владетелями и нашел встречную, формулировку: «Потому то ведомо, что благосчастной великий государь Наш искони с Вами в доброй дружбе, и от Вашие стороны государя Нашего государствам никакова убытка не бывало». [45]

Волеизьявительные и иные смыслы, имеющие субординационное значение, переводчики приказа в большинстве клаузул как срединной, так и других частей писем подменяли иными смыслами. В итоге в большинстве случаев протокол посланий Зульфикара независимо от уровня квалификации переводчиков обретал форму, отстоящую от протокола его тюркоязычных писем на большом расстоянии.

Казуальная основа этого феномена заключалась в том, что осуществляя перевод, приказ каждый раз задавался целью преодолеть притязания османского переводчика к служебной переписке с царем (во многих случаях с включениями дружественного волеизъявления) и в процессе перевода либо переиначивал протокольные позиции отправителя, либо опускал несвойственные челобитным формулировки. В области начального протокола важнейшая перемена заключалась в замене приветствия: вместо «salamlar» и иных некорректных с точки зрения Посольского приказа формул приказ вписывал: «прикасаюся лицем своим к стопам благодатных ног», «челом бью»и иные. Образцом «прикасания к стопам » служили челобитные Фомы Кантакузина, тот, действительно, так и писал. (Например: «Поклоняюся подножию ногам твоим», «Поклоняюсь подножию ног Ваших», «Поклоняюся великому ти царствию даже до лица земли») ⁶⁶. В срединной части письма приказ опускал сообщение корреспондента о его и семейном благополучии, опускал формулы возвеличивания османского падишаха, подчиненных ему владетелей, [46] соседствующих монархов. Там, где переводчик переходил на «ты», приказ эту форму обращения вычеркивал и вписывал «Вы». Пожелания Зульфикара, изложенные им от лица своего государства, но с упоминанием своих заслуг в посредничестве, Посольский приказ переводил как заверения о личной службе турецкого переводчика на том поприще, к которому относились поднятые им вопросы (в иных случаях, с дополнительными смысловыми искажениями). Например, в 1640 г. Зульфикар писал, обращаясь к царю Михаилу Федоровичу: «Ранее Вы прислали письмо, и нет никакого сомнения в том, что Ваше величество — при неизменном доброжелательном содействии пребывающего на этой стороне и обмене представительствами — будет находить со стороны нашего великого и суверенного падишаха, Их величества, чистосердечное, могущественное и счастливое расположение, будучи другом Его другу, во враждебности — Его врагу, высылая посольства, не прерывая сообщения и все посольства во всех отношениях будут служить могущественной дружбе и доброжелательству». Посольский приказ зачитывал этот фрагмент высокому адресату в следующей форме: «Которые Ваши грамоты наперед сего присланы, и яз по тем грамотам о Вашей благодати храброго и великого государя нашего, ево величества, к везирю про Вашу дружбу прямым своим сердцем и душею радею безпрестанно, объявляю, что Вы государя нашего другу другом, а недругу недругом учинились. И все везири про Вашу дружбу не умолкают ни единого часа». В личную просьбу отправителя, [47] если она была, обязательно вписывалась формула исходящей от царя «милости». Перевод конечного протокола, как правило, также подчинялся требованию этически комфортного, с точки зрения приказа, редактирования текста.

Из того, как Посольский приказ переводил письма Зульфикара, следует, что условный формуляр этих писем не отвечал ожиданиям российской стороны и что он расценивался как недостаточно почтительный в отношении личности царя и недостаточно корректный в отношении собственных прерогатив отправителя там, где отправитель решался излагать свою точку зрения по поводу ожидаемых или состоявшихся действий российского самодержца. Каждый раз, когда Посольский приказ получал письмо «Зельфукара-афендия» (как его именовали в Москве), дьяки и переводчики в процедуре перевода отодвигают отправителя письма на несколько ступеней вниз в иерархической лестнице власти и службы. (Нет нужды доказывать, что иерархические представления российского и турецкого обществ были вполне сопоставимыми). Символическое расстояние между персоной царя и персоной переводчика из канцелярии «царя-салтана», чрезмерно сокращаемое турецким канцеляристом, заново намеривается Посольским приказом и наращивается до приемлемых с его точки зрения пределов. В идеале заморский корреспондент должен был быть отодвинутым на свое действительное место — место раба падишаха, в силу своего неведения и мудреных правил службы при дворе августейшего соседа решившегося отправить смиренную [48] челобитную на царское имя. Но этого не происходит. Переписка, начавшаяся с посылки Зульфикару сорока соболей, была сочтена целесообразной. Роль обычного челобитчика для Зульфикара не годилась — уже в силу того что его письма содержали развернутые сообщения политического свойства. Поэтому Зульфикару отводят то же иерархическое гнездо, которое до него занимал, в восприятии московского двора, Фома Кантакузин, — посла падишаха. Соответственно, письма Зульфикара в переводе должны были быть максимально приближены к письмам Кантакузина.

При этом послом Кантакузин не был: османский двор аттестовывал его в своих грамотах на имя царя греком «урум Тома Кантакузин», и не более того. Приказ об этом, конечно, знал. Таким образом, в русской иерархической ипостаси Зульфикар был послом, но замещал он посла не существовавшего. Этот несуществовавший посол был, однако, очень удобен тем, что оставил после себя челобитные, которые и послужили образцами для перевода писем Зульфикара. Назначение Зульфикара Кантакузиным осталось сугубо внутренним делом приказа. Дьяки решительно корректировали его письма — но только во внутренней документации. За все 16 лет переписки они ни разу не сделали Зульфикару какого-либо письменного замечания по поводу его стилистики. (Устные корректирующие наказы — через греков, вероятно, были.)

Отсутствие наблюдаемых замечаний в адрес Зульфикара вполне понятно, если учесть, что при всех своих прегрешениях против [49] субординации он был ближе к протокольной адекватности в отображении вербального статуса главы Русского государства, чем падишахи или везири. Последние могли прописывать титул даря без географических атрибутов (Зульфикар писал с атрибутами), обращаться к царю без приветствия и без объявления. Нередко падишахи опускали в посланиях свой собственный титул, в этих случаях получатель мог видеть лишь самый краткий вариант интитуляции, присутствовавший в тугре ⁶⁷. Ключевой элемент титула царя до начала 1630 гг. передавали словом «крал», в 1634 г. перешли к формуле «comle Maskau vilayetineng gari» — «царю всей Московской области» ⁶⁸. (В 1650-х гг. писем не посылали.) Никогда до конца XVII в. падишах не называл царя братом, а великий везирь и заместитель везиря именовали его своим приятелем. Основной акцент в инскрипции, которую предлагал османский двор вниманию московского царя заключался в словах: «Kiydvatu-1 Emerai al milleti al mesihiyye» — «Образец эмиров среди христиан». Точно так же падишах и великий везирь обращались к воеводам Молдавии и Валахии, своим подданным ⁶⁹, и к Богдану Хмельницкому в период переписки с ним относительно перехода в подданство ⁷⁰. «Kiydvatu-1 Emerai» (без «al mesihiyye») — это обычное обращение властей Стамбула к губернаторам областей Османской империи и командирам крупных воинских подразделений. Посольский приказ переводил эту формулу {с «al mesihiyye»} на свой манер: «Избранному надо всеми крестьянскими государи, назарейские веры хранителю» ⁷¹. На [50] этом фоне Зульфикар обращался к царю почти правильно и заслуживал того, чтобы приказ не делал ему выговора за формулы «в написанном и отправленном мной письме желание наше следующее» или за то, что по какому-то странному капризу за все 16 лет переписки тот не научился писать отчество самодержца через «вич». [51]

ПИСЬМА ЦАРЕЙ К ЗУЛЬФИКАРУ-АГЕ

Письма высоких корреспондентов турецкому переводчику сохранились в черновом виде (не исключено, что в Basbakanlik Osmanli Arsivi хранятся дошедшие до адресата беловые экземпляры царских писем) и не все. Протокол царских писем к Зульфикару-аге соответствует стандарту грамот от царского имени послам, посланникам и воеводам, российским подданным. Интитуляция излагалась в самой краткой форме, после нее указывался адресат: «Брата Нашего великого государя Ибрагим-салтанова величества Зельфукару-афендию-аге». Содержание срединной части почти полностью повторяло содержание царских посланий к первым лицам Османской империи и в значительной мере являлось дубликатом ответа первым лицам, если ответу предшествовали послания от них, либо оппонировало письму самого Зульфикара, если оно поступало само по себе.

Условный формуляр срединной части царских писем почти во всех случаях нарративен, Диспозиция и санкция, как правило, связаны со «службой» Зульфикара. Диспозиция [52] (пожелание, чтобы «служба» продолжалась) подразумевается, санкция объявляется: «А тебя, Зельфукара-агу, за то Мы, великий государь, похваляем, что Нам, великому государю, служишь и о Наших делех радеешь и к Нашему царскому величеству пишешь». Следующая за процитированной санкцией, но зачеркнутая клаузула «и за твою Зельфукарову службу и раденье Мы, великий государь, пожалуем и в перед служба твоя и раденье у Нашего царского величества николи забвенна не будет» ⁷² показывает, что санкцию с обязательственным для адресанта смыслом Посольский приказ посчитал неуместной. В черновике предшествующей грамоты санкция имеет все же обязательственный смысл: «А за твою Зельфукарову службу и раденье Мы, великий государь, пожалуем тебя Нашим жалованьем». Приказ попытался тогда (февраль 1641 г.) подкорректировать царское обязательство, вписав: «...смотря по твоей к Нам, великому государю службе» (по образцу формулы, адресованной Ф. Кантакузину в 1624 г. ⁷³), но затем передумал и вычеркнул оговорку ⁷⁴. Завершалась грамота царя указанием места написания и датой: «Писан в государствия Нашего дворе в царствующем граде Москве лета от создания миру... месяца ... дня».

Приведем стандартное примечание приказа о внешней форме и заверке грамоты: «Белая грамота писана на листу на александрийской на середней бумаге. Начало грамоты «Божиею» прописано чернил[ами]. Словут (титул и обращение. — М. М., С. Ф.) прописные без золота и [без] каймы. Печать государева воротная (штемпель [53] носили на шее, в области ворота. — М. М., С. Ф.) на черном воску без кустодии. Подпись подьячья внизу, как к подданным подписывают. А за воротною печатью та государева грамота послана к нему против прежнего — по тому, что х кумытцким и к казанским мурзам и к Фома К[онта]кузину преж сего государь в грамоте посылал» ⁷⁵. [54]

ПОСРЕДНИЧЕСКАЯ РОЛЬ ЗУЛЬФИКАРА-АГИ В РУССКО-ТУРЕЦКИХ ОТНОШЕНИЯХ

Участие Зульфикара-аги в русско-турецких связях прослеживается начиная с конца 1620-х гг. Он, в частности, упоминается в письме патриарха Филарета к Фоме Кантакузину на Дон, датированном 3 августа 1630 г. Патриарх сообщал Фоме о высылке сорока соболей для Зульфикара-аги по просьбе Фомы и ввиду оказываемого агой содействия интересам Русского государства при дворе султана ⁷⁶. Самостоятельных контактов с Москвой до смерти Фомы турецкий переводчик, судя по всему, не поддерживал. Но именно он находился в самых тесных отношениях с гречанином и в какой-то мере направлял его деятельность. Зависимость Кантакузина от Зульфикара заставляет предполагать, что Фома находился вне штата служб Диван-и Хумаюн и без содействия «своего» человека в канцелярии не мог иметь доступа во дворец. В пользу такого предположения говорит, в частности, то обстоятельство, что именно Зульфикар-ага общался с русскими послами Иваном Коробьиным и дьяком Сергеем Матвеевым в 1634 г. по поводу того, как, публично [55] или скрытно, везти царскую и патриаршею грамоты султану, но не Фома Кантакузин, который был отмечен в статейном списке среди присутствовавших на встречах послов на стамбульском причале и позже — во дворце султана. Затем, когда в Стамбул прибыл толмач Фома Елчин, опять-таки, в первую очередь он общался с Зульфикаром-агой ⁷⁷. На невысокий личный статус Ф. Кантакузина при османском дворе указывает и тот факт, что во время аудиенции российских послов Семена Яковлева и дьяка Петра Овдокимова у везиря Режепа Фома стоял позади сидевших за столом с угощениями российских послов рядом с российским переводчиком Анастасом Селунским и не принимал участия в трапезе ⁷⁸. Позже Зульфикар-ага писал о «челночной» дипломатии самого известного в России грека: «Грек Фома здесь у нас с делами под нашим наблюдением, в той стороне — с августейшими грамотами бывал, но не пригоден был ни какому делу ни разу. Ни одного слова не сумел сказать. Это видели и поняли бывшие здесь ранее большие Ваши послы» (первое письмо 1640 г.). В этом же письме ага дважды дает понять российской стороне, что полномочным послом турецкой стороны может быть только мусульманин: «...В эту сторону пришло известие, что Азов взят донскими казаками, и известно Вам, что в связи с этим не было возможности послать к Вам посла-мусульманина. [Несмотря на случившееся], в этот раз с этой августейшей грамотой к Вашему величеству будет отправлен кто-либо из мусульман, из столичных жителей». [56]

С 1640 г. основным посредником в контактах Москвы и Стамбула становится сам Зульфикар и выполняет эту миссию до 1656 г. В отставку он вышел в следующем году ⁷⁹. За это время турецкие султаны отправили в Москву 3 письма (в 1640,1644 и 1649 гг.) ⁸⁰, визири — 4 (в 1640, 1642, 1643 гг.), Зульфикар-ага — не менее 12. В период молчания первых лиц Баб-и Али (1650-1660 гг.), когда ни султан Мухаммед IV, ни его везири не написали в Москву ни одного письма, переводчик из Баб-и Али был единственным корреспондентом российских самодержцев с турецкой стороны и единственным официальным проводником письменной дипломатии Стамбула в отношении России. Роль Зульфикара-аги в отношениях двух стран и связанные с этим фактором статусные притязания аги, отношение к нему московского двора не могут быть адекватно оценены без учета того обстоятельства, что в 1630-1656 гг. он, несменямый влиятельный фигурант внешнеполитической деятельности Баб-и Али, оставался также единственным живым воплощением преемственности османской политики в отношении России. За 26 лет службы аги, которые могут быть учтены сегодня, у руля внешней политbки империи сменились 25 великих везирей, большое число помогавших садра-заму реис-уль-куттабов и нишанджи. К октябрю 1650 г., когда в письме боярину Милославскому ага включил себя в число друзей молодого русского царя, он уже имел опыт работы с 13 великими везирями, и среди них были такие неординарные личности, как Хосров-паша и Кеманкеш Кара Мустафа-паша. До 1640 г. он имел [57] возможность (и должен был) общаться во дворце со вторым секретарем Диван-и Хумаюн выдающимся ученым-энциклопедистом Кятибом Челеби, в конце 1620-х — начале 1630-х годов ему посчастливилось быть небезучастным свидетелем конфессиональной, государственной и литературной деятельности шейхульислама Яхьи-эфенди, известнейшего в то время поэта и богослова.

Помимо полуофициального надзора за торгово-дипломатической деятельностью Фомы Кантакузина (до 1637 г. ⁸¹), переписки с Посольским приказом (с 1640 г.) и перевода доставленных из Москвы грамот на турецкий язык, Зульфикар-ага оказывал большую организационную помощь русским послам, посланникам и гонцам, прибывавшим в Стамбул. Русских дипломатов нужно было встретить — в порту или у городских ворот, помочь им обустроиться на постоялом дворе (в первые дни их размещали на дворе молдавского господаря, затем переводили в арендуемые частные дворы), обеспечить продовольствием (падишахи брали на себя содержание иностранных посольств), договориться с великим везирем об аудиенции у него или у падишаха. Всем этим в той или иной степени занимался Зульфикар-ага. Сопровождение русских представителей во время аудиенций, разъяснение особенностей османского дворцового церемониала, осуществление устного перевода, если русский переводчик с этим не мог справиться (как это было с Афанасием Букаловым в 1640 г.) ⁸² — все это также входило в круг обязанностей аги. Из записей русских послов и [58] посланников: «И того же дни к послом, как приехал на двор, везирь Азем Магамет-паша (Великий везирь Табанияссы Мехмед-паша (1632-1637 гг.) прислал с кормом переводчика Зельфукара, и переводчик Зельфукар послом от везиря говорил...» (ст. список Я. Дашкова и дьяка Сомова, 1633 г.), «А во Царьгород мы, холопи твои, приехали июля в 20-й день и...переводчику Зельфукару-аге твою государеву грамоту и твое государево жалованье два сорока соболей отдали на молдавском подворье» (отписка Б.Лыкова и А. Букалова, 1640 г.), «Июля в 24-й день приезжали к послом ис Царя-города Решеп-ага да переводчик Зельфикар-ага, а, приехав, Решеп-ага и Зельфикар-ага спрашивали послов от везиря Аззем Мустафы-паши (Великий везирь Кеманкеш Кара Мустафа-паша (1638-1644 гг.) о здоровье» (ст. список И. Д. Милославского и Л. Лазаревского, 1643 г.) ⁸³.

Посредничая с Посольским приказом в течение 26 с лишним лет, Зульфикар-ага так или иначе, как участник или свидетель, имел отношение ко всем неординарным событиям русско-турецких отношений 1630-1657 гг.: вручению царю Михаилу Федоровичу ложной короны (будто бы от султана Мурада) Фомой Кантакузиным (1630 г.) ⁸⁴, взятию и сдаче Азова (1637-1642 гг.), двойственной миссии Афанасия Букалова в 1640-1641 гг. и конфузу толмача на аудиенции у великого везиря (1640 г.) ⁸⁵, пребыванию авантюриста, самозванца и поэта Тимофея Акундинова в Стамбуле (1646 г.) ⁸⁶, контактам Б. Хмельницкого с падишахом и великим [59] везирем (1648-1654 гг.) ⁸⁷, вручению монаршего венца царю Алексею Михайловичу греком Иваном Настасовым (1656 г.) ⁸⁸, казни патриарха Парфения III (1657 г.) ⁸⁹. На время службы Зульфикара-аги приходится период наибольшей интенсивности — за XVI-XIX вв. — пророссийской и проосманской агентурной деятельности иерархов греческих церквей, монахов и греков-мирян ⁹⁰.

Последний известный жест аги, адресованный России, относится приблизительно к январю 1657 г., когда он показал греку Дм. Остафьеву послание императора Св. Римской империи к падишаху, в котором император призывал падишаха удержать трансильванского князя Д. Ракоци от союза с царем и повлиять на Б. Хмельницкого с целью разрыва русско-украинского договора 1654 г. В.Г. Ченцова писала в связи с этим сюжетом: «Видимо, это сообщение и организация Зульфикаром утечки информации, дискредитирующей политику императора, были не случайными, ведь и в среде османской администрации имелись недовольные сближением России с Речью Посполитой, рассчитывавшие на возобновление союзнических отношений московского царя и султана на основе антипольской политики» ⁹¹. Суждение, пожалуй, небезупречное. Союзнические отношения России и Османской империи не удавались даже тогда, когда между ними не было отдалившейся от прежнего сюзерена Украины. Поэтому существование при дворе султана партии, ориентирующейся на союз с Россией в 1657 г., после девяти лет диалога Украины с Баб-и Али о протекции, маловероятно. [60] Встреча Зульфикара-аги с Дм. Остафьевым, тем не менее, могла находиться в контексте бюрократических интриг, связанных с интересами западной Римской империи при дворе падишаха и могла повлиять на последующую отставку переводчика.

* * *

Публикуемые тюркоязычные письма Зульфикара-аги хранятся в двух фондах РГАДА: 89. Оп. 2. Дела 20, 21, 27, 28, 29, 31, 33; 123. Оп. 3. Д. 138. Переводы писем, сохранившихся и не сохранившихся, хранятся также в двух фондах: 89. Оп. 1. 1640. Д. 1. Лл. 8-15, 186-1co, 193-195 (фрагменты столбцов); 1641. Д. 13. Лл. 9-14; 1645. Д. 16. Лл. 14-15; 1656. Д. 1. Лл. 1-3; 52. Оп. 1. 1653. Д. 31. Лл. 13-15; 1656. Оп. 1. Д. 25. Лл. 2-7, 8-12 (фрагменты столбцов). Обнаруженные к сегодняшнему дню черновики двух писем царя Михаила Федоровича Зульфикару-аге находятся в фонде 89: Оп. 1. 1640. Д. 1. Лл. 47-52; 1641. Оп. 1. 1641. Д. 1. Лл. 1-4. Там же хранится письмо Мамет-аги, сына Зульфикара, боярину И. Д. Милославскому (Ф. 89. Оп. 1. 1664. Д. 1. Лл. 3-4.). Письма Милославского Зульфикару-аге или его сыну ни в беловом, ни в черновом виде не обнаружены (хотя переводчику он отвечал). Оригиналы писем Зульфикара написаны одним почерком (одним и тем же человеком) в стиле турецкой скорописи, который в некоторой степени эволюционировал в течение наблюдаемых 16 лет. На оборотных сторонах листов сохранились пометки Посольского приказа о датах получения и перевода письма с упоминанием лица, доставившего [61] письмо. В левом нижнем углу обороток локализован оттиск личной печати аги (не сохранившийся, поврежденный у двух грамот).

Оригинальные тексты аги в предлагаемой публикации транслитерированы буквами современного турецкого алфавита. Транслитерация гласных фонем не всегда совпадает с нормами турецкой грамматики — в силу ощутимого татарского присутствия в лексике и морфологии языка автора писем. Русскоязычные тексты переданы в системе современного русского алфавита. Не читаемые вследствие дефекта бумаги фрагменты текста отмечены отточиями (...) без скобок. В тех случаях, когда в области утраченного фрагмента оказываются три и более слова, после отточия следует примечание «дефект неск. слов» — в скобках. Разбивка всех публикуемых писем на абзацы и предложения и расстановка знаков препинания осуществлены составителями документального раздела.

Текст воспроизведен по изданию: Письма переводчика османских падишахов Зульфикара-аги царям Михаилу Федоровичу и Алексею Михайловичу, 1640-1656: турецкая дипломатика в контексте русско-турецких взаимоотношений. М. Гуманитарий. 2008

© текст - Фаизов С. Ф., Мейер М. С. 2008
© сетевая версия - Тhietmar. 2012
© OCR - Парунин А. 2012
© дизайн - Войтехович А. 2001 
© Гуманитарий. 2008

Спасибо команде vostlit.info за огромную работу по переводу и редактированию этих исторических документов! Это колоссальный труд волонтёров, включая ручную редактуру распознанных файлов. Источник: vostlit.info